https://sputnik-georgia.ru/20260108/pole-bitvy--obrazovanie-v-gruzii-296562048.html
Поле битвы – образование в Грузии
Поле битвы – образование в Грузии
Sputnik Грузия
Колумнист Sputnik Арчил Сихарулидзе – о том, что система образования станет главным камнем преткновения как внутри страны, так и между объединенным Западом и... 08.01.2026, Sputnik Грузия
2026-01-08T14:58+0400
2026-01-08T14:58+0400
2026-01-08T19:42+0400
грузия
вашингтон
брюссель
европа
михаил саакашвили
реформа системы образования в грузии
образование
образование в грузии
грузинская мечта - демократическая грузия
аналитика
https://cdnn1.img.sputnik-georgia.com/img/07e8/0a/1d/290655917_0:0:3271:1841_1920x0_80_0_0_d3dfcd5909ec04747e094ecded3f934b.jpg
Правительство Грузии в октябре 2025 года представило масштабную реформу высшего образования, которая, по словам премьера, поможет сократить отток молодежи за рубеж и будет способствовать развитию образовательной системы в регионах. Главная цель реформы – обеспечить в Грузии такое же качество высшего образования, какое сегодня получают студенты в других странах.Уже 10 декабря 2025 года парламент Грузии принял в третьем, окончательном чтении изменения в закон "О высшем образовании", направленные на реформирование системы высшего образования в стране.Согласно новым положениям, продолжительность обучения на бакалавриате сокращается с четырех до трех лет, а в магистратуре – с двух лет до одного года, при этом предусматривается дополнительный год подготовки для поступления в докторантуру.В результате прохождения полной образовательной траектории студент, набравший 300 кредитов, сможет продолжить обучение на уровне докторантуры в университетах Европы. Обучение на первой и второй ступенях в государственных вузах для граждан Грузии будет бесплатным, однако на факультетах будут установлены квоты.В части приема абитуриентов количество одинаковых образовательных программ в государственных университетах сократят до одной, при этом у поступающих сохранится возможность выбора программ коммерческих вузов. Внедрение онлайн-университета, в свою очередь, перенесено на 2028 год.ПроблемаРеформа системы образования в Грузии прошла крайне сложный и противоречивый путь. Ключевым этапом стали преобразования, осуществленные в период правления Михаила Саакашвили. Его политическая команда стремилась не просто модернизировать образовательную сферу, но сформировать "нового грузина" – человека, оторванного от советского политического наследия и полностью интегрированного в западную систему ценностей.В этом смысле реформа затрагивала не только борьбу с коррупцией, которая действительно имела место, но и трансформацию мировоззрения, воспитание прозападно ориентированных гражданских активистов, ощущающих себя скорее европейцами, чем грузинами. Именно в этом и заключалась фундаментальная проблема всей модели.В результате была сформирована прослойка молодых людей, оторванных от остального общества, плохо ориентирующихся в реальной геополитической обстановке и не получивших системного, глубокого образования в фундаментальных науках. В основном их академическая и квазинаучная деятельность свелась к изучению США и Европейского союза.По сути, страна получила поколение, неспособное создавать что-либо, кроме прозападного гражданского активизма и "гражданского общества", полностью зависящего от внешних центров.На начальном этапе реформы, однако, были предприняты и объективно верные шаги. Тогдашний министр образования Каха Ломая сыграл ключевую роль в искоренении коррупции как в школах, так и в университетах. Введение Единого государственного экзамена позволило полностью уничтожить подкуп, патронализм и обеспечить более прозрачную систему оценки знаний.Но поскольку стратегической целью реформы было сначала устранение коррупции, а затем – любыми средствами формирование прозападно ориентированного гражданина, вопрос качества образования, научной глубины и исследовательской подготовки оказался вторичным.В итоге школьная система оказалась неспособной подготовить конкурентоспособных абитуриентов для бакалавриата. По сути, единственное, чему эффективно обучали, – это прозападной риторике, гражданскому активизму и индивидуалистской формуле "мое тело – мое дело".В стране отсутствует полноценное финансирование научных исследований – как государственное, так и частное. Большинство университетов формируют бюджет не за счет сотрудничества с бизнесом и инвестиций в науку, а за счет платы за обучение. Соответственно, они ориентированы не на качество исследований или создаваемого интеллектуального продукта, а на количество студентов и повышение стоимости обучения.В этих условиях говорить об образовании в прямом смысле слова – как о способности формировать и развивать интеллектуальный потенциал, создавать новые идеи и конкурировать с ними на международном уровне – не приходится.Современный грузинский школьник и студент в массе своей способен лишь встроиться в уже существующие западные академические и экспертные коллективы в роли вспомогательного элемента. Большинство конференций финансируется западными структурами, значительная часть "исследований" не проходит полноценной научной верификации и остается на уровне квазинаучных рапортов, осуществляемого непрофессиональными организациями.Получить полноценный научный грант внутри грузинского университета практически невозможно. Преподаватели работают за минимальную оплату, ограничиваясь чтением лекций и, как правило, не занимаясь научной деятельностью.Поэтому в грузинском обществе практически не вызывает сомнений необходимость глубокой и обязательной реформы образования. Дискуссия разворачивается вокруг другого вопроса – кто именно должен ее проводить."Озарение"Парадоксально, но наиболее активные противники инициатив "Грузинской мечты" – это те же люди, которые в свое время участвовали в формировании нынешней модели при Михаиле Саакашвили. Речь идет прежде всего о концепции гражданского образования, ориентированного на доминирование либеральных ценностей и воспитание политически активного индивида. Это имеет мало общего с классической западной образовательной традицией, в основе которой лежали развитие исследовательской культуры, методологии научного познания и институционализация науки на базе университетов и исследовательских центров.Важно отметить, что "Грузинская мечта" долгие годы не только не боролась с существующей системой, но фактически способствовала ее сохранению. Сложилась ситуация, при которой представители элит, прекрасно понимая реальные ограничения национального образования, отправляли своих детей учиться за границу – за знаниями, навыками и научными связями. Для большинства же населения предлагалось образование, не соответствующее западным стандартам.Импульсом к реформе стало осознание степени внешнего аутсорсинга образовательной системы. Как только произошло обострение геополитических противоречий между Вашингтоном и Брюсселем, с одной стороны, и Тбилиси – с другой, выяснилось, что молодежь легко мобилизуется на радикальные политические действия под европейскими лозунгами.С школьных лет и на протяжении всей университетской жизни эти люди получали ресурсы, возможности и символический капитал под флагами США и ЕС. Финансирование, карьерный рост и реальный исследовательский опыт обеспечивались западными программами, а не грузинскими институтами, которые фактически прямо указывали на отсутствие научного будущего внутри страны.Осознав, что именно эта молодежь в ближайшей перспективе станет активным электоратом, "Грузинская мечта" пошла на шаг, к которому многие призывали уже давно: попытку запустить фундаментальную реформу, сохранив положительные элементы прошлого и подтолкнув университеты к институционализации науки, исследовательского мышления и академической автономии.В этом смысле реформа носит вынужденный характер. Без геополитического конфликта между Западом и Тбилиси она, вероятнее всего, так и не была бы начата.Вопрос об успешности реформы остается открытым. Известные слова Виктора Черномырдина о том, что "хотели как лучше, а получилось как всегда", к сожалению, нередко оказывается актуальным и для Грузии, где многие инициативы в итоге сводятся к политическим лозунгам, а не к глубинным социальным преобразованиям.Однако очевидно одно: без сравнительно масштабной кадровой и институциональной "чистки" реформа невозможна. Невозможно выстроить новую систему образования, опираясь на школьных и университетских функционеров, для которых активизм и идеология давно подменили науку и образование как таковые.Следовательно, определенная группа политически и идеологически ангажированных акторов неизбежно должна будет покинуть государственную систему образования либо перейти в частный сектор. Такой исход во многом закономерен и, возможно, даже позитивен, поскольку способен стимулировать реальную конкуренцию.Однако ключевая проблема заключается в ином: достаточно ли у "Грузинской мечты" политической воли, чтобы не подменить одну радикально прозападную модель гражданского образования другой – формально новой, но фактически также основанной на политической лояльности, где привилегии будут перераспределены в пользу лиц, ориентированных уже на обслуживание действующей власти.Проще говоря, если школьная и университетская система превратится в инструмент прямого воспроизводства политического влияния "Грузинской мечты", результат может оказаться даже более негативным, чем при прежней модели.При всех своих изъянах, существующая система активно и стабильно поддерживалась Западом – как финансово, так и институционально. Запад устраивала утечка интеллектуального потенциала из Грузии, а также грантовая архитектура, позволявшая формировать прослойку прозападно ориентированных кадров, лояльных соответствующим внешним центрам. Несмотря на отсутствие полноценной академической научной среды внутри страны, финансовые ресурсы присутствовали – вопрос заключался лишь в направлениях их использования.В случае же нынешней реформы ситуация иная. Очевидно, что Запад не заинтересован в ее поддержке, поскольку осознает: успешная трансформация образовательной системы неизбежно приведет к снижению его влияния на грузинских школьников и студентов.Маловероятно, что кто-либо будет инвестировать в процесс, способный сформировать поколение, ориентированное на внутреннюю политическую повестку и ценности, связанные с "Грузинской мечтой".В результате страна может столкнуться с финансовым и логистическим вакуумом: ученым станет еще сложнее получать финансирование, участвовать в международных конференциях и поддерживать минимальный уровень включенности в глобальный научный процесс.Именно поэтому опасения значительной части грузинского академического сообщества, искренне заинтересованного в будущем страны и ее системы образования, представляются вполне обоснованными.В то же время критика со стороны тех, кто встроен в прежнюю модель и заинтересован в ее сохранении, не обладает серьезной аргументационной базой. В основном она сводится к тезису о том, что реформа "не понравится Западу", что любые изменения якобы приведут к отрыву от Европы и нарушат соответствие Болонской системе.В конечном счете главный аргумент наиболее радикальных критиков заключается в том, что "Грузинская мечта", интерпретируемая ими как пророссийская сила, не имеет права формировать новую образовательную систему.По их логике, этим должны заниматься исключительно радикально прозападные акторы, ориентирующиеся на директивы из Брюсселя и Вашингтона. Таким образом, их позиция практически не затрагивает ни сущность образовательного процесса, ни реальные структурные проблемы системы, ни возможные ответы на накопившиеся вызовы, оставаясь сугубо политико-идеологическим нарративом.Запад противНе следует забывать и о том, что ряд известных западных исследователей поднял настоящую волну тревоги, заявляя, что в Грузии якобы готовится реформа, которая полностью разрушит существующий академический уровень и "лишит систему независимости".С одной стороны, подобные опасения нельзя полностью игнорировать: любая масштабная реформа действительно несет в себе риски и может принести больше негативных последствий, чем ожидаемой пользы.С другой стороны, подобная реакция во многом отражает стремление части западного академического сообщества сохранить утрачиваемые рычаги влияния. В рамках прежней модели именно эти акторы фактически определяли, что считается "правильным" знанием, кого следует поощрять грантами и карьерными возможностями, а кого – исключать из академического пространства. В этом смысле речь идет не только о заботе о качестве образования, но и о страхе потери сложившегося статуса и контроля.Особое недоумение вызывает логика аргументации, когда те же самые западные коллеги, которые ранее публично утверждали, что система образования и науки в Грузии находится на крайне низком уровне, сегодня говорят о необходимости ее "срочного спасения".Если в стране, как признает большинство экспертов, отсутствует полноценная научная среда, то возникает закономерный вопрос: каким образом "Грузинская мечта" может уничтожить то, чего фактически не существует? Невозможно разрушить науку, которая не была институционально сформирована.Поэтому значительная часть критики со стороны западных академических кругов носит преимущественно политико-идеологический характер. Ключевой тезис сводится к тому, что "Грузинская мечта" воспринимается как пророссийская сила и потому якобы не имеет морального и политического права проводить реформу. В этой логике реформа допустима лишь при внешнем одобрении и с обязательным учетом интересов, прежде всего, западных партнеров и академических институтов.Приведет ли трансформация образовательной и научной системы к реальному прорыву или окажется очередной неудачной попыткой – покажет время. Однако очевидно, что "Грузинская мечта" рассматривает реформу как безотлагательную задачу.Власти исходят из понимания того, что новое поколение молодых, социально и политически активных граждан должно быть ориентировано хотя бы на служение собственному государству, а не исключительно на Брюссель и Вашингтон. Именно поэтому решения будут приниматься быстро, и их последствия – как позитивные, так и негативные, по крайней мере в краткосрочной перспективе, станут заметны в ближайшее время.Мнение автора может не совпадать с позицией редакции
вашингтон
брюссель
европа
Sputnik Грузия
media@sputniknews.com
+74956456601
MIA „Rossiya Segodnya“
2026
Арчил Сихарулидзе
https://cdnn1.img.sputnik-georgia.com/img/07e8/0c/0b/291345044_862:0:2910:2048_100x100_80_0_0_e34aa552e2c6ca7622dfd863c3fe4fd0.jpg
Арчил Сихарулидзе
https://cdnn1.img.sputnik-georgia.com/img/07e8/0c/0b/291345044_862:0:2910:2048_100x100_80_0_0_e34aa552e2c6ca7622dfd863c3fe4fd0.jpg
Новости
ru_GE
Sputnik Грузия
media@sputniknews.com
+74956456601
MIA „Rossiya Segodnya“
Sputnik Грузия
media@sputniknews.com
+74956456601
MIA „Rossiya Segodnya“
Арчил Сихарулидзе
https://cdnn1.img.sputnik-georgia.com/img/07e8/0c/0b/291345044_862:0:2910:2048_100x100_80_0_0_e34aa552e2c6ca7622dfd863c3fe4fd0.jpg
грузия, вашингтон, брюссель, европа, михаил саакашвили, реформа системы образования в грузии, образование, образование в грузии, грузинская мечта - демократическая грузия, аналитика
грузия, вашингтон, брюссель, европа, михаил саакашвили, реформа системы образования в грузии, образование, образование в грузии, грузинская мечта - демократическая грузия, аналитика
Правительство Грузии в октябре 2025 года представило масштабную реформу высшего образования, которая, по словам премьера, поможет сократить отток молодежи за рубеж и будет способствовать развитию образовательной системы в регионах. Главная цель реформы – обеспечить в Грузии такое же качество высшего образования, какое сегодня получают студенты в других странах.
Уже 10 декабря 2025 года парламент Грузии принял в третьем, окончательном чтении изменения в закон "О высшем образовании", направленные на реформирование системы высшего образования в стране.
Согласно новым положениям, продолжительность обучения на бакалавриате сокращается с четырех до трех лет, а в магистратуре – с двух лет до одного года, при этом предусматривается дополнительный год подготовки для поступления в докторантуру.
В результате прохождения полной образовательной траектории студент, набравший 300 кредитов, сможет продолжить обучение на уровне докторантуры в университетах Европы. Обучение на первой и второй ступенях в государственных вузах для граждан Грузии будет бесплатным, однако на факультетах будут установлены квоты.
В части приема абитуриентов количество одинаковых образовательных программ в государственных университетах сократят до одной, при этом у поступающих сохранится возможность выбора программ коммерческих вузов. Внедрение онлайн-университета, в свою очередь, перенесено на 2028 год.
Реформа системы образования в Грузии прошла крайне сложный и противоречивый путь. Ключевым этапом стали преобразования, осуществленные в период правления Михаила Саакашвили. Его политическая команда стремилась не просто модернизировать образовательную сферу, но сформировать "нового грузина" – человека, оторванного от советского политического наследия и полностью интегрированного в западную систему ценностей.
В этом смысле реформа затрагивала не только борьбу с коррупцией, которая действительно имела место, но и трансформацию мировоззрения, воспитание прозападно ориентированных гражданских активистов, ощущающих себя скорее европейцами, чем грузинами. Именно в этом и заключалась фундаментальная проблема всей модели.
В результате была сформирована прослойка молодых людей, оторванных от остального общества, плохо ориентирующихся в реальной геополитической обстановке и не получивших системного, глубокого образования в фундаментальных науках. В основном их академическая и квазинаучная деятельность свелась к изучению США и Европейского союза.
По сути, страна получила поколение, неспособное создавать что-либо, кроме прозападного гражданского активизма и "гражданского общества", полностью зависящего от внешних центров.
На начальном этапе реформы, однако, были предприняты и объективно верные шаги. Тогдашний министр образования Каха Ломая сыграл ключевую роль в искоренении коррупции как в школах, так и в университетах. Введение Единого государственного экзамена позволило полностью уничтожить подкуп, патронализм и обеспечить более прозрачную систему оценки знаний.
Но поскольку стратегической целью реформы было сначала устранение коррупции, а затем – любыми средствами формирование прозападно ориентированного гражданина, вопрос качества образования, научной глубины и исследовательской подготовки оказался вторичным.
В итоге школьная система оказалась неспособной подготовить конкурентоспособных абитуриентов для бакалавриата. По сути, единственное, чему эффективно обучали, – это прозападной риторике, гражданскому активизму и индивидуалистской формуле "мое тело – мое дело".
В стране отсутствует полноценное финансирование научных исследований – как государственное, так и частное. Большинство университетов формируют бюджет не за счет сотрудничества с бизнесом и инвестиций в науку, а за счет платы за обучение. Соответственно, они ориентированы не на качество исследований или создаваемого интеллектуального продукта, а на количество студентов и повышение стоимости обучения.
В этих условиях говорить об образовании в прямом смысле слова – как о способности формировать и развивать интеллектуальный потенциал, создавать новые идеи и конкурировать с ними на международном уровне – не приходится.
Современный грузинский школьник и студент в массе своей способен лишь встроиться в уже существующие западные академические и экспертные коллективы в роли вспомогательного элемента. Большинство конференций финансируется западными структурами, значительная часть "исследований" не проходит полноценной научной верификации и остается на уровне квазинаучных рапортов, осуществляемого непрофессиональными организациями.
Получить полноценный научный грант внутри грузинского университета практически невозможно. Преподаватели работают за минимальную оплату, ограничиваясь чтением лекций и, как правило, не занимаясь научной деятельностью.
Поэтому в грузинском обществе практически не вызывает сомнений необходимость глубокой и обязательной реформы образования. Дискуссия разворачивается вокруг другого вопроса – кто именно должен ее проводить.
Парадоксально, но наиболее активные противники инициатив "Грузинской мечты" – это те же люди, которые в свое время участвовали в формировании нынешней модели при Михаиле Саакашвили. Речь идет прежде всего о концепции гражданского образования, ориентированного на доминирование либеральных ценностей и воспитание политически активного индивида. Это имеет мало общего с классической западной образовательной традицией, в основе которой лежали развитие исследовательской культуры, методологии научного познания и институционализация науки на базе университетов и исследовательских центров.
Важно отметить, что "Грузинская мечта" долгие годы не только не боролась с существующей системой, но фактически способствовала ее сохранению. Сложилась ситуация, при которой представители элит, прекрасно понимая реальные ограничения национального образования, отправляли своих детей учиться за границу – за знаниями, навыками и научными связями. Для большинства же населения предлагалось образование, не соответствующее западным стандартам.
Импульсом к реформе стало осознание степени внешнего аутсорсинга образовательной системы. Как только произошло обострение геополитических противоречий между Вашингтоном и Брюсселем, с одной стороны, и Тбилиси – с другой, выяснилось, что молодежь легко мобилизуется на радикальные политические действия под европейскими лозунгами.
С школьных лет и на протяжении всей университетской жизни эти люди получали ресурсы, возможности и символический капитал под флагами США и ЕС. Финансирование, карьерный рост и реальный исследовательский опыт обеспечивались западными программами, а не грузинскими институтами, которые фактически прямо указывали на отсутствие научного будущего внутри страны.
Осознав, что именно эта молодежь в ближайшей перспективе станет активным электоратом, "Грузинская мечта" пошла на шаг, к которому многие призывали уже давно: попытку запустить фундаментальную реформу, сохранив положительные элементы прошлого и подтолкнув университеты к институционализации науки, исследовательского мышления и академической автономии.
В этом смысле реформа носит вынужденный характер. Без геополитического конфликта между Западом и Тбилиси она, вероятнее всего, так и не была бы начата.
Вопрос об успешности реформы остается открытым. Известные слова Виктора Черномырдина о том, что "хотели как лучше, а получилось как всегда", к сожалению, нередко оказывается актуальным и для Грузии, где многие инициативы в итоге сводятся к политическим лозунгам, а не к глубинным социальным преобразованиям.
Однако очевидно одно: без сравнительно масштабной кадровой и институциональной "чистки" реформа невозможна. Невозможно выстроить новую систему образования, опираясь на школьных и университетских функционеров, для которых активизм и идеология давно подменили науку и образование как таковые.
Следовательно, определенная группа политически и идеологически ангажированных акторов неизбежно должна будет покинуть государственную систему образования либо перейти в частный сектор. Такой исход во многом закономерен и, возможно, даже позитивен, поскольку способен стимулировать реальную конкуренцию.
Однако ключевая проблема заключается в ином: достаточно ли у "Грузинской мечты" политической воли, чтобы не подменить одну радикально прозападную модель гражданского образования другой – формально новой, но фактически также основанной на политической лояльности, где привилегии будут перераспределены в пользу лиц, ориентированных уже на обслуживание действующей власти.
Проще говоря, если школьная и университетская система превратится в инструмент прямого воспроизводства политического влияния "Грузинской мечты", результат может оказаться даже более негативным, чем при прежней модели.
При всех своих изъянах, существующая система активно и стабильно поддерживалась Западом – как финансово, так и институционально. Запад устраивала утечка интеллектуального потенциала из Грузии, а также грантовая архитектура, позволявшая формировать прослойку прозападно ориентированных кадров, лояльных соответствующим внешним центрам. Несмотря на отсутствие полноценной академической научной среды внутри страны, финансовые ресурсы присутствовали – вопрос заключался лишь в направлениях их использования.
В случае же нынешней реформы ситуация иная. Очевидно, что Запад не заинтересован в ее поддержке, поскольку осознает: успешная трансформация образовательной системы неизбежно приведет к снижению его влияния на грузинских школьников и студентов.
Маловероятно, что кто-либо будет инвестировать в процесс, способный сформировать поколение, ориентированное на внутреннюю политическую повестку и ценности, связанные с "Грузинской мечтой".
В результате страна может столкнуться с финансовым и логистическим вакуумом: ученым станет еще сложнее получать финансирование, участвовать в международных конференциях и поддерживать минимальный уровень включенности в глобальный научный процесс.
Именно поэтому опасения значительной части грузинского академического сообщества, искренне заинтересованного в будущем страны и ее системы образования, представляются вполне обоснованными.
В то же время критика со стороны тех, кто встроен в прежнюю модель и заинтересован в ее сохранении, не обладает серьезной аргументационной базой. В основном она сводится к тезису о том, что реформа "не понравится Западу", что любые изменения якобы приведут к отрыву от Европы и нарушат соответствие Болонской системе.
В конечном счете главный аргумент наиболее радикальных критиков заключается в том, что "Грузинская мечта", интерпретируемая ими как пророссийская сила, не имеет права формировать новую образовательную систему.
По их логике, этим должны заниматься исключительно радикально прозападные акторы, ориентирующиеся на директивы из Брюсселя и Вашингтона. Таким образом, их позиция практически не затрагивает ни сущность образовательного процесса, ни реальные структурные проблемы системы, ни возможные ответы на накопившиеся вызовы, оставаясь сугубо политико-идеологическим нарративом.
Не следует забывать и о том, что ряд известных западных исследователей поднял настоящую волну тревоги, заявляя, что в Грузии якобы готовится реформа, которая полностью разрушит существующий академический уровень и "лишит систему независимости".
С одной стороны, подобные опасения нельзя полностью игнорировать: любая масштабная реформа действительно несет в себе риски и может принести больше негативных последствий, чем ожидаемой пользы.
С другой стороны, подобная реакция во многом отражает стремление части западного академического сообщества сохранить утрачиваемые рычаги влияния. В рамках прежней модели именно эти акторы фактически определяли, что считается "правильным" знанием, кого следует поощрять грантами и карьерными возможностями, а кого – исключать из академического пространства. В этом смысле речь идет не только о заботе о качестве образования, но и о страхе потери сложившегося статуса и контроля.
Особое недоумение вызывает логика аргументации, когда те же самые западные коллеги, которые ранее публично утверждали, что система образования и науки в Грузии находится на крайне низком уровне, сегодня говорят о необходимости ее "срочного спасения".
Если в стране, как признает большинство экспертов, отсутствует полноценная научная среда, то возникает закономерный вопрос: каким образом "Грузинская мечта" может уничтожить то, чего фактически не существует? Невозможно разрушить науку, которая не была институционально сформирована.
Поэтому значительная часть критики со стороны западных академических кругов носит преимущественно политико-идеологический характер. Ключевой тезис сводится к тому, что "Грузинская мечта" воспринимается как пророссийская сила и потому якобы не имеет морального и политического права проводить реформу. В этой логике реформа допустима лишь при внешнем одобрении и с обязательным учетом интересов, прежде всего, западных партнеров и академических институтов.
Приведет ли трансформация образовательной и научной системы к реальному прорыву или окажется очередной неудачной попыткой – покажет время. Однако очевидно, что "Грузинская мечта" рассматривает реформу как безотлагательную задачу.
Власти исходят из понимания того, что новое поколение молодых, социально и политически активных граждан должно быть ориентировано хотя бы на служение собственному государству, а не исключительно на Брюссель и Вашингтон. Именно поэтому решения будут приниматься быстро, и их последствия – как позитивные, так и негативные, по крайней мере в краткосрочной перспективе, станут заметны в ближайшее время.
Мнение автора может не совпадать с позицией редакции
